суббота, 10 сентября 2011 г.

В.А.Козлов Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953-1985 гг 1/10

ОЛМА
МЕДИАГРУПП
СЕРИЯ «АРХИВ»
В. А. Козлов
НЕИЗВЕСТНЫЙ СССР ПРОТИВОСТОЯНИЕ НАРОДА И ВЛАСТИ 1953-1985 гг.
Москва ОЛМА-ПРЕСС 2006



https://docs.google.com/file/d/0B96SnjoTQuH_VVpOV0laOTBmQ0E/edit?usp=sharing




УДК 93/94 ББК 63.3 К 592
„Исклюнительное право публикации книги В. А. Козлова «Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953Г985 гг.» на русском языке принадлежит издательству «Олма-Пресс». Выпуск произведения или его части без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.
Исследование выполнено автором при поддержке фонда Г. Гуггенхайма (Harry F. Guggenheim Foundation)
Козлов В. А;
К 592 Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953— 1985 гг. - М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2006. - 448 с. - (Архив). ISBN 5-224-05357-9
История массовых беспорядков при социализме всегда была закрытой темой. Талантливый историк В. Козлов дает описание конфликтного противостояния народа и власти во времена фальшивого «безмолвия» послесталин-ского общества. Приводятся малоизвестные документальные свидетельства о событиях в лагерях ГУЛАГа, о социальных и этнических конфликтах. Автором вскрыты неоднозначные причины, мотивы, программы и модели поведения участников протестных выступлений. Секретный характер событий в советское время"и незавершенность работы по рассекречиванию посвященных этим событиям документов, а также данный автором исторический анализ массовых беспорядков делают это издание особенно актуальным для нашего времени, когда волна народных волнений прокатилась не только по нашей стране, но и по территориям бывших республик СССР:
УДК 93/94 ББК 63.3
ISBN 5-224-05357-9
© Козлов В. А.
© Издательство «ОЛМА-ПРЕСС», 2006
ПОТАЕННАЯ ИСТОРИЯ НАШЕЙ СТРАНЫ
Книга, которую вы держите в руках, рассказывает о том, что многие не знают и знать-то не желают. Это потаенные страницы нашей недавней истории. Это судьбы безумно смелых или абсолютно отчаявшихся людей, посмевших открыто выступить против власти. Это. и описание самых отвратительных черт толпы, когда внезапно вспыхивала ненависть к чужим, к другим, к преуспевшим в жизни, ненависть такой силы, что могли убить. И убивали, если толпу никто не останавливал.
Во второй половине XX века в нашей стране случались настоящие средневековые погромы. Но все это держалось под большим.секретом. Попытки людей возмутиться и выразить свой протест считались не меньшей тайной, чем военные секреты. Известный историк В. А. Козлов проделал огромную работу, изучая лишь недавно рассекреченные документы. Его книга о том, как при Хрущеве и Брежневе люди пытались протестовать против несправедливости, представляет отнюдь не только исторический интерес. Думаю, она более чем актуальна. Особенно сейчас, когда после относительного затишья 2001-2003 годов мы стали свидетелями народных волнений, прокатившихся не только по России, но и по территориям бывших республик СССР.
Эта книга о том, что происходит в обществе, испытывающем серьезные социальные кризисы и лишенном нормальной возможности выражать свою тревогу, недовольство и боль. Это история общества, которому не дают развиваться, которое обманывают и подкупают.
История в определенном смысле повторяется. Эпоха Хрущева, время ломки старых устоев, избавления от страха и фантастических экспериментов, в чем-то похожа на бурные ельцинские годы. А приход к власти Брежнева, сравнительно молодого, полного сил, спокойного и надежного, вызвал в обществе такие же надежды на стабильность, как и избрание президентом Путина.
Попытка начать новую жизнь после смерти Сталина вызвала разочарование и обиду, так же, как это позже произошло при Ельцине. Прекращение репрессий, определенная свобода, оттепель не компенсировали ставшего заметным социального расслоения. Появилась возможность зарабатывать, улучшать свою жизнь, и в то же время поголовное обнищание породило социальную зависть, ностальгию по временам равенства (пусть даже и в бедности!) и откровенное желание некоторых если не убить богатого соседа, то сжечь его дом.
Как только при Хрущеве ослаб страх, дали о себе знать задавленные системой госбезопасности острейшие проблемы. Миллионы людей были обижены сталинской властью. Ненависть к ней могла вырваться в любой момент, а поводов было предостаточно. Отсутствие механизма решения любых проблем приводило к кровопролитию.
Люди инстинктивно стремятся к выражению своих настроений. Митинги, собрания, демонстрации — естественные формы выражения этих настроений. Но в Советском Союзе все запрещалось, изначально объявлялось антисоветскими вылазками.
Так 1 августа .1959 года в городе Темир-Тау строители Карагандинского металлургического комбината отказались выходить на работу из-за плохих бытовых условий. Бездарное руководство организовало приезд в город со всей страны по комсомольским путевкам большого количества молодых рабочих, которых не смогло по-человечески устроить. Да и работы еще не было. Молодежь не знала чем заняться и сходила с ума от жары. Пятнад-' цать тысяч человек разместили в армейских палатках, плохо кормили. В безумную жару в степном климате не хватало .даже питьевой воды.
Вечером 1 августа все началось с того, что группа молодежи, придя с работы, не обнаружив даже воды для питья, разбила замки и выпила квас из стоявшей возле столовой автоцистерны. С этого мелкого эпизода началось то, что потом квалифицировалось как хулиганство — толпа проникла в столовую, кто-то вскрыл ларек.
Возможно, на этом бы все и закончилось, но милиционеры задержали двоих парней (как потом оказалось, вовсе не причастных к хулиганству). И это задержание через несколько часов спровоцировало настоящий погром под лозунгом: «Освободим товарищей!» В городе начались массовые беспорядки, молодые люди, подогревавшие себя алкоголем, грабили и поджигали магазины, захватили здание райотдела внутренних дел, напали на
6
милиционеров и солдат, введенных для наведения порядка. Одиннадцать человек погибли, еще пятеро потом умерли от ран. Сорок два человека отдали под суд.
Судили их как уголовников. Но в Москве понимали, что произошло -V- люди восстали против власти. На заседании президиума ЦК Михаил Суслов сказал: «Уголовное выступление приобрело политическую окраску».
Я хочу обратить внимание читателей на одно обстоятельство. Документы, цитируемые в книге, составлялись сотрудниками милиции, прокуратуры, КГБ, партийных .органов. Все они пытались представить бунтовщиков рядовыми хулиганами.
В документах арестованные фигурируют как «озлобленные против советской власти» и неизменно выставлены в дурном свете. К сожалению, и по сей день не рассекречены документы КГБ, которые многое бы разъяснили. Стало бы ясно, как следствие сознательно выдавало тех, кто возмущался порядками, за «хулиганов» и «алкоголиков». Хотя среди бунтовщиков были фронтовики, отмеченные боевыми наградами, члены партии, вполне благонамеренные граждане, которые в какой-то момент, не выдержав, преступали черту и открыто выступали против власти. Мы бы узнали, как чекисты следили за всеми, кто не только выражал недовольство, но хотя бы проявлял интерес к происходящему. Люди в штатском с фотоаппаратами шныряли в любой толпе. Иногда их разоблачали и били. -
В следственных делах часто встречается упоминание о провокаторах и подстрекателях.^ Откуда-то в толпе возникали люди, которые призывали выступить против власти, и исчезали. Как это КГБ мог их упустить? Кто эти провокаторы — не сами ли чекисты и их агентура? Впрочем, может быть, все объясняется полной неспособностью органов госбезопасности к реальной работе. Располагая огромной осведомительной сетью, они не смогли предотвратить ни одного мятежа, описанного в этой книге.
Конфликты, драки на бытовой почве легко обретали этнический характер. О братстве народов, в эти минуты никто не вспоминал.
В спецпоселениях находились два с лишним миллиона человек, из них полтора миллиона — депортированные в годы войны чеченцы, ингуши, балкарцы, калмыки, крымские татары, немцы.
С чеченцев сняли клеймо наказанных, но милиция не отпускала их в родные места. Это только усилило их ненависть к власти и к тем, кто занял их земли и дома. Если бы их в конце
7
концов не пустили на Северный Кавказ, то начались бы конфликты и бунты в Казахстане. Оставшиеся там чеченцы и ингуши становились жертвами погромов. Причем толпа забивала выходцев с Кавказа камнями, топтала ногами, бросала под колеса машин...
В начале 1957 года восстановили чечено-ингушскую автономию. Но Пригородный район оставили в Северо-Осетинской АССР. Чеченцы и ингуши хотели вернуться в свои родные дома, а там жили другие. Так была заложена мина, которая привела потом к кровавым столкновениям и к войне. -
Ничего не было сделано в армии, где рядовые оставались совершенно бесправными. Начались массовые возмущения солдат, для некоторых из них военная служба превратилась в своего рода тюрьму. Использование солдат в качестве дармовой рабочей силы превратило военно-строительные части в рассадник преступности, настоящие криминальные организации. Командование пыталось скрыть внутренние проблемы> поэтому вспышка недовольства казарменными порядками заканчивалась настоящим бунтом.
Воинские коллективы предстают в документах дикими, постоянно пьяными бандами, которые никого не щадили. Жестокость была невиданная, солдаты Советской армии забивали друг друга до смерти. Остановить их можно было только с помощью оружия.
Люди не прощали обмана, а власть постоянно их обманывала. Врали все! В основе многих массовых выступлений — слухи, иногда нелепые. Но в отсутствии информации, когда ничего нельзя было выяснить, слухи обладали чудовищной силой воздействия.
Например, после XX съезда партии Грузия, до которой донеслись неясные разговоры о том, что Хрущев на закрытом заседании оскорбил память Сталина, забурлила. Предполагали самое невероятное. При горячем южном темпераменте результат оказался кровавым.
5 марта 1*956 года, в третью годовщину смерти вождя, грузинская молодежь в Тбилиси, Гори, Кутаиси, Сухуми и Батуми вышла на улицы, чтобы защитить имя национального героя. Студенты и школьники требовали вывесить в городе флаги и портреты Сталина, опубликовать в республиканских газетах материалы о его жизни и деятельности.
В город ввели войска, которым разрешили применить оружие. При разгоне демонстраций погиб двадцать один человек и больше шестидесяти получили ранения. Органы КГБ задержали по
8
чти четыреста манифестантов. Из них судили тридцать девять человек — тех, кто выступал на митингах и составлял обращения к правительству.
Это было первое антиправительственное выступление в стране после двадцатых годов. Первоначально в Москве намеревались квалифицировать демонстрации как контрреволюционный заговор со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но потом сообразили, что это произведет самое неблагоприятное впечатление: какая же может быть контрреволюция в стране, где давно победил социализм?
Ситуация в Тбилиси не была исключением. Первый секретарь ЦК комсомола Александр Шелепин докладывал Хрущеву, что в Литве было раскрыто шестнадцать подпольных молодежных организаций. Если молодые грузины вступились за Сталина, то молодые литовцы клялись бороться за «свободную Литву».
Обращает на себя внимание легкость, с которой толпа поднималась против милиции как инструмента ненавистной власти. В Кремле это чувствовали. Под влиянием Хрущева спецслужбы даже пытались отказаться от использования доносчиков или, иначе говоря, тайных информаторов. В 1956 году министр внутренних дел Николай Павлович Дудоров подписал приказ о постепенном прекращении агентурной работы.
Это объяснялось еще и тем, что в реальности сексоты системы МВД зачастую занимались преступной деятельностью — причем безнаказанно, потому что они были нужны, а куратор спасал их от наказания. Агенты-уголовники, конечно же, давали полезную информацию, но в обмен на информацию они выторговывали себе возможность «работать», то есть заниматься преступным бизнесом.
Оперативные работники подпадали под влияние своей агентуры: утаивали деньги, выделяемые для вознаграждения агентуры, использовали конспиративные квартиры для пьянок и интимных встреч с женщинами-информаторами, а то и сами занимались преступными делами, прекращая, например, за деньги
уголовные дела.
В отличие от своих предшественников и наследников, Хрущев спецслужбы не любил и чекистов не обхаживал. Хрущева раздражало обилие генералов в КГБ, он требовал «распогонить» и «разлампасить» госбезопасность.
Еще в пятьдесят третьем году на июльском пленуме ЦК, посвященном делу Берии, Хрущев откровенно выразил свое отношение к органам госбезопасности:
— Товарищи, я в первый раз увидел жандарма, когда мне было уже, наверное, двадцать четыре года. На рудниках не было жандарма. У нас был. один казак-полицейский, который ходил и пьянствовал. В волости никого, кроме одного урядника; не было. Теперь у нас в'каждом районе начальник МВД, у него большой аппарат, оперуполномоченные. Начальник МВД имеет самую высокую ставку, больше, чем секретарь райкома партии.
Кто-то из членов ЦК подтвердил:
— В два раза больше, чем секретарь райкома!
— Но если у него такая сеть, — продолжал Хрущев, — то нужно же показывать, что он что-то делает. Некоторые работники начинают фабриковать дела, идут на подлость...
Никита Сергеевич требовал не только от центрального аппарата, но и от местных органов КГБ докладывать о своей работе партийным комитетам. Обкомы и крайкомы получили право заслушивать своих чекистов, они могли попросить ЦК убрать непонравившегося им руководителя управления госбезопасности.
При Хрущеве Верховный Совет СССР принял новые Основы уголовного законодательства, в которых впервые отсутствовало понятие «враг народа». Уголовная ответственность наступала не с четырнадцати, а с шестнадцати лет. В хрущевские годы страна стала жить лучше. Люди больше ели рыбы, мяса, чем до войны. А вот сельское хозяйство не справлялось. Почему?
Хрущев сделал великое дело — освободил крестьянина от крепостничества. С февраля 1958 года крестьяне стали получать паспорта. Этого права они были лишены постановлением ЦЙК и Совнаркома от двадцать седьмого декабря 1932 года. До 1958 года крестьяне могли уехать, только получив справку из сельсовета или от председателя колхоза, которым запрещалось отпускать людей. При Хрущеве колхозникам, желающим^уехать, стали давать временные паспорта. Правда, окончательно право на паспорт крестьяне получили* только когда 28 августа 1974 года появилось постановление ЦК и Совмина «О мерах по дальнейшему совершенствованию паспортной системы в СССР» (инициатором постановления был министр внутренних дел Щелоков).
, Это открыло сельской молодежи дорогу в город, где было комфортнее и интереснее, где можно было учиться, найти работу по вкусу и жить в приличных условиях. По старому закону, все молодые люди, выросшие на селе, автоматически в шестнадцать лет зачислялись в члены колхоза, даже если они этого не хотели. Они бежали из деревни под любым предлогом. Обыч
10
но не возвращались после службы в армии. За четыре последних хрущевских года, с 1960 по 1964 год из деревни в город ушло семь миллионов сельских жителей.
Желание покинуть деревню усиливалось нелепыми хрущевскими реформами, когда крестьян лишали приусадебного хозяйства, вынуждали сдавать домашний скот, когда взялись укрупнять колхозы и сселять деревни. Идея у Хрущева была хорошая— создать современные агрогорода, более комфортные, удобные для жизни, а обернулось все разорением.
Читая книгу В. Козлова, видишь, как мало еще исследованы сложнейшие социальные процессы, проходившие в стране в пятидесятые годы.
Массовое хулиганство в 1950-х годах было, в частности, результатом безработицы, что тщательно скрывалось. Происходил настоящий миграционный бум, молодежь перемещалась по стране. Сироты, детдомовцы, дети из неблагополучных семей просто были предоставлены сами себе.
В принципе сокращение сельского населения — явление нормальное и прогрессивное, когда является следствием роста экономического прогресса в сельском хозяйстве. Но вот этого как раз и не было! Советское сельское хозяйство оставалось отсталым, и исчезновение молодых людей, конечно, усугубляло ситуацию.
Хрущев был человеком фантастической энергии, огромных и нереализованных возможностей. Но отсутствие образования часто толкало его к неразумным и бессмысленным новациям, над которыми потешалась вся страна.
А с другой стороны, окружение Хрущева не одобряло его либеральных акций, критики Сталина, покровительства Солженицыну и Твардовскому, попыток найти общий язык с Западом, сократить армию и военное производство.
Никита Сергеевич Хрущев, непредсказуемый и неуправляемый, хитрец, каких мало, был одновременно открытым и эмоциональным человеком. Он видел, в какой беде страна. В узком кругу честно говорил:
— Я был рабочим, социализма не было, а картошка была. Сейчас социализм построили, а картошки нет.
Хрущев приказал, чтобы в столовых хлеб давали бесплатно. Он хотел вытащить страну из беды, но уповал на какие-то утопические идеи, надеялся решить проблемы одним махом. В этом очень был похож на Ельцина.
Конечно, Никита Сергеевич слишком давно состоял в высшем эшелоне власти и отдалился от реальной жизни. Он, соб
11
ственно, и денег давно в руках не держал. Но надо отдать ему должное — он искал выход.
Хрущев пренебрегал чекистами, пока чувствовал себя уверенно. В конце своего правления он все больше полагался на репрессии. Руководители государства рабочих й крестьян, как огня, боялись рабочего класса. Если рабочие поднимались на защиту своих прав, в них стреляли.
Повышение цен на мясо, масло и молоко примерно на тридцать процентов, объявленное 31 мая 1962 года, вызвало возмущение в различных городах России.
Рабочие сталелитейного цеха крупнейшего в Новочеркасске Электровозостроительного завода имени С. М. Буденного прекратили работу и потребовали повышения расценок.
Дело в том, что накануне повышения цен на заводе еще и пересмотрели нормы выработки, из-за чего резко упала зарплата рабочих. К рабочим присоединились другие горожане. Собралось несколько тысяч человек. Сначала партийные работники с помощью сотрудников областного управления КГБ пытались уговорить всех разойтись. Не получилось. Прибыли двести милиционеров, но они тоже были смяты и бежали.
На следующий день митинг возобновился. К митингующим присоединились рабочие Новочеркасского завода нефтяного машиностроения. С портретом Ленина над колонной манифестанты двинулись в центр города к зданию горкома партии. Они пытались захватить здание, и тогда в них стали стрелять.
В записке КГБ, отправленной в ЦК, говорилось, что «после ликвидации массовых беспорядков подобрано двадцать трупов, из них две женщины, которые захоронены в разных местах области». Потом выяснилось, что погибло двадцать пять человек. В городе ввели комендантский час, полторы сотни человек были задержаны органами КГБ, из них сорок девять арестовали.
Секретарь ЦК Фрол Козлов 10 июня на заседании президиума ЦК рассказывал о событиях в Новочеркасске. Хрущев его похвалил:
— Хорошо провели акцию.
Хозяина ростовской области, первого секретаря обкома Александра Басова, наказывать не стали. Его отправили в Гавану — главным советником-организатором при правительстве Кубы по вопросам животноводства...
Комитет госбезопасности на президиуме критиковали за слабую агентурную работу. Хрущев распорядился:
— Усилить работу органов КГБ.
12
Приняли постановление, в котором говорилось:
«Разрешить КГБ СССР увеличить штатную численность контрразведывательных подразделений территориальных органов КГБ на 400 военнослужащих».
Вот и весь урок, который руководители государства извлекли из трагической истории Новочеркасска.
Свержение Хрущева не вызвало недовольства в стране. Напротив, люди были довольны. Они жаждали стабильности и спокойствия.
Но смена эпох означало и другое.
Хрущев веру в возможность переустройства жизни на более справедливых началах сохранил и в конце жизни. После его отставки в руководстве стране остались только прожженные циники. И эта отрава пропитывала общество.
«Власть, — справедливо пишет В. Козлов, — теряла идейных и убежденных сторонников, то есть именно тех, кто долгие годы обеспечивал ее прочность и стабильность. На стороне режима в ситуациях, подобных новочеркасской, могли оказаться лишь циники, приспособленцы и конформисты, либо люди подневольные, вынужденные выполнять приказ, на худой конец — легко внушаемые и одураченные пропагандой.
На их поддержку в критический момент рассчитывать не приходилось — не станут вмешиваться, а то и предадут».
Верно. Ни общество, ни армия не пожелали спасти императора в феврале 1917 года, никто не пришел на помощь советской власти в августе 1991 года.
В. Козлов ставит в книге очень важный вопрос. Почему пик массовых выступлений против власти пришелся на хру* щевские годы, а при Брежневе общество словно успокоилось? Ответ на него позволяет выявить предгрозовые симптомы и аналогии.
С одной стороны, КГБ получил невиданную власть над страной. Хрущев сокращал чекистов, Брежнев позволил Андропову воссоздать всеобъемлющую структуру, существовавшую при Сталине. С другой, власть «подкупала» народ — росла заработная плата, потому что Брежневу (как и Путину) страшно повезло. Начался экспорт нефти и газа, в страну потоком потекли нефтедоллары. Добыча нефти в Западной Сибири за десять лет, с 1970 по 1980 годы, увеличилась в десять раз, добыча газа — в пятнадцать.
Появление нефтедолларов совпало с потерей Брежневым интереса к решению серьезных экономических проблем. Примерно то же самое происходит и сейчас.
13
Комитет госбезопасности рождал не смертельный, как когда-то, но все равно страх. Более открытая партийная власть не была такой страшной. Партийным чиновникам можно было попытаться что-то доказать. С тайной же властью спорить невозможно. Человека признавали преступником, но это делала невидимая власть. Оправдываться, возражать, доказывать свою правоту было некому и негде. КГБ никогда и ни в чем не признавался.
Но масштаб и накал репрессий определялись волей генерального секретаря. А Брежнев лишней жестокости не хотел. Писателю Константину Симонову он сказал:
— Пока я жив, — и поправился, — пока я в этом кабинете, крови не будет.
Диссидентов сажали по двум статьям уголовного кодекса. Более жесткая 70-я статья была принята при Хрущеве и называлась «Антисоветская агитация и пропаганда». Она предполагала суровое наказание: лишение свободы на срок от шести месяцев до семи лет. Вдобавок отправляли еще и в ссылку на срок от двух до пяти лет. Если предъявить обвиняемым было нечего, суд мог удовлетвориться просто ссылкой. Антисоветская пропаганда признавалась «особо опасным государственным преступлением».
При Брежнев©, 16 сентября 1966 года, указом президиума Верховного Совета РСФСР в уголовный кодекс ввели статью 190-ю, более мягкую, которая устанавливала уголовное наказание «за распространение в устной и письменной форме заведомо клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Наказание — лишение свободы до трех лет или исправительные работы до года, или штраф до ста рублей. По этой статье сажать можно было кото угодно.
Обвиняемых по 70-й и 190-й статьям чекисты посылали на экспертизу в Институт психиатрии имени В. П. Сербского. За двадцать пять лет экспертизу прошли триста семьдесят человек, обвиняемые по этим двум статьям.
Если врачи соглашались с представителями КГБ, то вместо суда обвиняемого отправляли на принудительное лечение. Условия содержания в таких медицинских учреждениях были столь же суровыми, как и в местах лишения свободы. Принудительные медицинские процедуры — мучительными и унизительными. А для КГБ было удобнее объявить человека шизофреником, чем судить как врага советской власти.
Сколько же в стране было диссидентов, с которыми сражался огромный аппарат госбезопасности?
14
В 1976 году отбывал наказание 851 политический заключенный, из них 261 человек сидели за антисоветскую пропаганду. В стране насчитывалось 68 тысяч (!) «профилактированных», то есть тех, кого вызывали в КГБ и предупреждали, что в следующий раз они будут иметь дело со следователем, им будет предъявлено обвинение, а за этим последует суд и лагерь.
Предупреждено, — докладывал председатель КГБ Центральному комитету партии, — появление тысячи восьмисот антисоветских групп и организаций с помощью агентуры. Иначе говоря, в стране тысячи людей готовы были выступить против советской власти.
Но Советский Союз разрушили отнюдь не либерально настроенные диссиденты, они были малочисленны и не имели большого влияния на общество.
В значительно большей степени многонациональное государство подрывали крайние националисты, занимавшие все более крупные посты в партийно-государственном аппарате.
В семидесятые годы появилась и окрепла группа, которую в служебных документах КГБ именовали «русской партией» или «русистами» (малообразованные сотрудники 5-го управления КГБ, видимо, не подозревали, что русисты — научное понятие, обозначающее специалистов по русской литературе и языку).
В «русскую партию» вошли люди, считавшие, что в Советском Союзе в угоду другим национальностям ущемляются права русских. В этой группе были люди, искренне переживавшие за Россию ученые, писатели и художники, выступав^ шие против запретов в изучении отечественной истории и культуры. Но тон задавали партийные и комсомольские функционеры, которые считали себя обделенными в смысле постов и должностей.
К началу семидесятых годов в «русской партии» стали заметны последовательные антикоммунисты, те, кто отвергал не только октябрьскую, но и февральскую революцию. Они считали, что 1917 год устроило мировое еврейство, чтобы уничтожить Россию и русскую культуру.
Многие активисты этого движения выросли на откровенно фашистской литературе, скажем, на «Протоколах сионских мудрецов», которые были признаны фальшивкой повсюду, кроме нацистской Германии, где вошли в основной арсенал пропагандистской литературы. Через несколько десятилетий после разгрома нацистской Германии «Протоколы» начали активно распространяться в России.
15
Они объединялись в тесные группы, создавая своеобразные масонские ложи, куда чужих не пускали. Такими масонскими ложами стали в Семидесятые годы редакции некоторых литературных журналов и книжных издательств, где печатали и издавали только своих. Они отвлекали от обсуждения жизненно важных проблем страны, оказавшейся в бедственном положении. Они занялись увлекательным делом: выяснением, кто из деятелей нашей истории был евреем и масоном. Попутно людям втолковывали, что диссидент, либерал, демократ, пацифист, еврей не может быть русским патриотом.
Партийный аппарат и КГБ не знали, как быть с этим флангом. Критиковать не хотелось — вроде как свои. По рукам били только тех, кто выходил за рамки. Наказывали тех, кто пытался создать нечто вроде организации, и тех, кто говорил, что Брежнева нужно убрать из Кремля, потому что «у него жена еврейка». Нападки на генерального секретаря не прощались.
А в союзных и автономных республиках внимательно следили за тем, что происходит в Москве. Если одним можно прославлять величие своего народа, своего языка и своей культуры, то и другие не отстанут.
Эти настроения подтачивали единство государства. Советский Союз разрушили откровенный национализм и то, что именуется застоем.
В. Козлов справедливо пишет о «социальной нежизнеспособности «застоя» как формы правления и образа жизни», о том, что общество разлагалось и страна зашла в тупик.
Все мерзкие пороки власти, которые в наше время стали явными, появились еще при социализме.
При Брежневе высокопоставленные чиновники стали часто (и не по делам службы!) ездить за границу, посылали туда своих детей учиться и работать, с видимым удовольствием приобщались к материальным достижениям современной цивилизации, старались обзавестись ее благами.
В Подмосковье строились роскошные по тем временам дачи, на улицах Москвы появились новенькие иномарки. Чиновная знать охотилась за модной живописью и антиквариатом. Наступил момент, когда вся советская элита практически перестала работать и занялась устройством своей жизни.
— За что все начальники любили Брежнева? — рассказывал мне один из высокопоставленных сотрудников аппарата ЦК. — При нем можно было наслаждаться жизнью и не работать. Не охота на работу ехать, позвонишь руководителю секретариата:
16
меня сегодня не будет — и отдыхай. Брежнев никогда за это не наказывал.
За счет чего в краях, областях и особенно в национальных республиках устраивались пышные приемы и дарились дорогие подарки? Партийные секретари гуляли не на свою зарплату. На представительские расходы им тоже ничего не полагалось — не было такой статьи расходов. В партийном бюджете была расписана каждая копейка.
Партийное руководство обкладывало данью хозяйственных руководителей, брали и наличными, и борзыми щенками. Система поборов была вертикальной — от республиканского ЦК до сельских райкомов. Нижестоящие тащили деньги вышестоящим. Вышестоящие брали, чтобы передать еще выше. Но и себя не забывали. В такой атмосфере должности, звания, ордена и даже золотые звезды Героя Социалистического Труда превратились в товар.
В Средней Азии у местных руководителей было по несколько домов и машин, многие построили себе настоящие особняки. А, скажем, в Ташкенте полмиллиона жителей жило в землянках без водопровода и канализации. Местные партийные руководители установили полуфеодальный режим, распоряжаясь крестьянами как рабами. Милиция и прокуратура на местах были ручными, все они были тесно связаны между собой. . .
Когда социализм рухнул, все это вышло на поверхность. Людям показалось, что все это только сейчас появилось. А это уже давно пронизало наше общество насквозь...
Сегодня многие политологи предупреждают об опасности нового застоя. Сходные симптомы. Главенствует все то же безразличие к людям и уверенность власти, что она сама знает, что и как делать, а от нас она желает слышать только долгие и бурные аплодисменты, переходящие в овацию.
Закрываются каналы обратной связи, которые позволяют обществу сигнализировать о своих бедах и проблемах. Характерно, что разговоры о будущих президентских выборах крутятся вокруг одного вопроса: захочет ли Путин остаться на третий срок? Другие кандидаты в президенты страны не воспринимаются всерьез. Они служат поводом для насмешек или, в лучшем случае, вызывают сочувствие. Самобытные политики с оригинальными взглядами не имеют шансов пробиться...
Впрочем, можно поставить вопрос иначе. А зачем, собственно, нужны другие кандидаты, зачем беспокоиться о появлении
17
нового поколения политиков, если за Путина большинство населения страны готово проголосовать прямо сегодня?
Сила лидера — в том, что его победу люди воспринимают как свою, они сопереживают ему, его успехи и неудачи на президентском посту считают своими успехами и неудачами.
Разве при таком фактически безальтернативном голосовании люди будут считать, что победил тот самый кандидат, которого они вырвали из всех других, всеми силами поддерживали, за. которого агитировали?..
Скорее, можно будет говорить о равнодушии: надо проголосовать, мы проголосуем, но мы ни за что не отвечаем и ни в чем не участвуем, пусть себе начальство старается.
Отсутствие реальной политической борьбы, невозможность изложить свои взгляды укрепляет людей в убеждении, что от них ничего не зависит. Все решается наверху. Зачем в таком случае проявлять инициативу, стараться что-то сделать самим?
Эта пассивность распространяется не только на политику, но и на экономику. Больших ли успехов добьется страна, если ее граждане вообще не желают проявлять никакой инициативы? Если вместо желания что-то делать, копится глухое раздражение и злоба? ,
Все любят говорить, что история не знает сослагательного наклонения. Не согласен. Эта диктатура изъявительного наклонения не позволяет нам разобраться в собственной истории, понять, что страна могла пойти иным путем.
Мы по-прежнему не знаем своей истории, а многие и не хотят ее знать, потому что открываются довольно неприятные вещи. Например, Геннадий Зюганов неизменно возмущается разговорами о политических репрессиях и говорит, что ему Q6 этом ничего не известно. Это не удивительно.
Через тюрьмы и лагеря прошли многие тысячи политических заключенных. Многие участвовали в репрессиях! На несколько заключенных — конвоир, на несколько десятков — уже подразделение охраны, а еще надзиратели, лагерное начальство, оперативно-чекистская часть, центральный аппарат Главного управления лагерей, ГУЛАГа.
А если еще учесть огромный партийный и государственный аппарат, и их семьи, которые тоже жили неплохо, пока другие сидели? Что же удивляться, если многие кричат: хватит! Уже надоело об этом рассказывать! Так ведь по существу еще ничего и не знаем! Неужели не интересна история родины?
Силовые ведомства успешно сопротивляются рассекречиванию документов. Под руководством академика Яковлева изданы
18
стенограммы пленумов ЦК, которые проходили в 1928—1929 годах. Фантастическое чтение. Вдруг в тексте отточие и пометка: «не рассекречено». Какие же могут быть секреты в материалах пленума семидесятилетней давности? А потом руководители правительства удивляются, что дети плохо знают историю собственной страны!
Учебники, популярная литература, в значительной степени и средства массовой информации заполнены историческими мифами. Мифы живут долго, но от этого они не становятся правдивее... Документы и труды современных историков, изучающих советский период истории, — достояние узкого круга людей. Прочитаете эту книгу — узнаете правду о родной стране.
Леонид Млечин
ВВЕДЕНИЕ
Образованная публика любит жизнеописания вождей и героев. Большие люди вершат большие дела, распоряжаются судьбами миллионов, творят великое благо или великое зло. Кажется, в них (и.только в них!) сосредоточена «вся правда» прошлой жизни. Они (и только они!) отвечают за то, что было, и за то, что стало. Мало кому есть дело до «малых сих», способных в лучшем случае беспрекословно следовать предначертаниям очередного политического гения (или идиота!), а в худшем — постоянно путаться у него под ногами, сомневаться, брюзжать, хулить власть и изредка бунтовать. И все-таки в косноязычном бормотании человека с улицы, в угрозах и выкриках, звучащих на площадях, в корявых событиях давнего и недавнего прошлого, гораздо больше смысла, чем это обычно кажется. Правители, которые слишком поздно начинали слушать и слышать голос толпы, те, кто с презрением отворачивался от жаждущего справедливости «простонародья», рано или поздно уходили из истории «ошиканными и срамимыми» (выражение Н. Г. Чернышевского). А конфликтное противостояние народа и власти, окрашенное в кровавые тона массовых волнений и беспорядков, меняло не только «правила игры», но и приводило к появлению новых форм общественного «сосуществования» и даже формировало в сознании народа и элит новые модели мира.
Так было и после смерти Сталина, когда советское общество охватила беспрецедентная по своему размаху волна массовых волнений, беспорядков, этнических и социальных конфликтов. Первый удар по сталинскому «террористическому социализму» нанес «конфликтный социум» ГУЛАГа. Волнения, бунты и волынки 1953—1955 гг., в которых принимали участие все категории заключенных, обнажили перед преемниками Сталина рас
20
сыпающийся фундамент режима, шаткость его краеугольных камней — политического террора и «чрезвычайщины» как инструментов управления, принудительного труда как разлагавшегося «уклада» «социалистической экономики», репрессий и насилия как способов «умиротворения» общества. А вскоре, уже на воле, целый ряд районов СССР превратился в зоны повышенной социальной напряженности. Произошла стремительная «расконсервация» традиционных и появились новые формы и модели массового конфликтного поведения.
В ряде случаев социальные и этнические конфликты 1950 — 1960-х гг. доходили до кровопролитных столкновений, активным участником которых становилась государственная власть и ее полицейские силы. Наиболее острые и болезненные конфликты имели место в районах массовой миграции населения и индустриального строительства, а также на Северном Кавказе и в Закавказье, но в ряде случаев волнения или их отголоски докатывались до центральных районов страны, крупных городов, столиц союзных и автономных республик. Высшей точкой глубокого конфликта между населением и властью, пиком народного недовольства политикой Хрущева стало стихийно вспыхнувшее летом 1962 г. городское восстание в Новочеркасске. Для его подавления растерявшиеся и упустившие инициативу коммунистические правители ввели в город войска и отдали приказ стрелять по толпе. В ходе событий несколько десятков человек было убито и ранено.
События в Новочеркасске можно считать своеобразным рубежом, после которого волна кровавых и массовых столкновений народа и власти постепенно пошла на убыль. В 1963—1967 гг. еще фиксировались отдельные рецидивы волнений, при подавлении которых власти применяли оружие. Но, начиная с 1968 г. и вплоть до смерти Брежнева (1982 г.), оружие не применялось ни разу. В 1969—1976 гг. КГБ СССР вообще не зарегистрировал ни одного случая массовых беспорядков1. Другими словами, брежневский режим научился обходиться без применения край^ них форм насилия и, как правило, гасил периодически вспыхивавшее недовольство без стрельбы и крови.
Вряд ли можно считать, что причина этого кроется исключи-; тельно в профессионализме сотрудников КГБ и политической мудрости партийных комитетов в центре и на местах. Объяснение все-таки следует искать в общих социально-политических факторах, позволивших советскому руководству выбраться из
'См.: О массовых беспорядках с 1957 года... // Источник. 1995. № 6. С. 143-153. .
21
глубокого кризиса, поразившего хрущевское общество в конце 1950 — начале 1960-х гг., и остановить стихийную волну городских беспорядков, погромов, этнических конфликтов, коллективных драк, все чаще перераставших в столкновения с представителями власти.
Консервативный поворот в официальной идеологии после удаления Хрущева (как известно, важной составляющей этого поворота была частичная реабилитация Сталина, проходившая под лозунгом более «сбалансированных» оценок прошлого) уходит своими корнями не только в стремление партийного руководства укрепить идеологическую базу режима, но и в достаточно распространенный в широких слоях населения (кроме интеллигенции) ностальгический «консерватизм» и жажду «порядка». Символично, что последние по времени крупные массовые беспорядки хрущевской эпохи, при подавлении которых применялось огнестрельное оружие и были привлечены значительные дополнительные силы милиции (город Сумгаит Азербайджанской ССР), сопровождались выкрикиванием просталинских лозунгов. В конце концов, «народ», не имевший руководителей, и власть, на время потерявшая ориентиры, нашли новые формы «симбиоза» и сравнительно мирно вступили в эпоху брежневского «застоя». В чем-то это похоже на период сравнительно мирного «сосуществования» крепостного крестьянства, помещиков и российской монархии после поражения Пугачева и вплоть до реформы 1861 г., когда политическая активность интеллигенции соседствовала с безразличным «безмолвием» народа.
Для советских историков, написавших в свое время горы книг и статей по истории социализма в СССР, насильственные социальные конфликты, тем более конфликты «население-власть», были закрытой темой. Парадоксально, но фальшивое «безмолвие» народа в сталинском и послесталинском обществе, преподносившееся коммунистическими идеологами как «морально-политическое единство советского общества», долгое время казалось таковым и за «железным занавесом». Западные исследователи, лишившиеся доступа к информации после Большого террора, попросту не знали, о том, что на самом деле происходило в СССР при Сталине и сразу после его смерти. Стоит ли удивляться, что, например, «старая» троцкистская историография 1950-х гг., в частности И. Дойчер, отстаивала тезис о том, что в последние 15 лет сталинского правления (после подавления организованного сопротивления троцкистов в лагерях) в советском обществе вообще не осталось ни одной группы (даже в тюрьмах и лагерях), способной бросить вызов Сталину. В результате «в сознании на
22
ции образовался громадный провал. Ее коллективная память была опустошена, преемственность революционной традиции порвана, способность создавать и кристаллизовать любые неконформистские понятия уничтожена. В итоге в Советском Союзе не осталось не только в практической политике, но даже и в скрытых умственных процессах какой-либо альтернативы сталинизму»2. Это утверждение столь же категорично, сколь и неверно. Достаточно вспбмнить о продолжительной вооруженной борьбе украинских и прибалтийских националистов в 1940-е гг. на периферии СССР, особую роль этих протестных групп в социальной жизни ГУЛАГа и в организации сопротивления лагерной администрации, о военных и послевоенных пополнениях ГУЛАГа из числа бывших военнослужащих Красной армии, не говоря уже об организаторах забастовок и восстаний в особых лагерях в 1953— 1954 гг., чтобы не согласиться с точкой зрения И. Дойчера.
Первые документальные свидетельства о событиях в лагерях накануне и после смерти Сталина просочились на Запад благодаря воспоминаниям вернувшихся в 1950-е гг. иностранцев — бывших политических заключенных и (или) военнопленных3. В ряде случаев эти люди были очевидцами и даже участниками крупных волнений4. Особое значение для нашей темы имела написанная по свежим следам книга Йозефа Шолмера «Воркута», значительная часть которой была посвящена событиям 1953 г. в Речлаге МВД СССР5. Основанная на личном опыте и впечатлениях книга Шолмера тем не менее вышла за рамки чисто мемуарной литературы. Напрямую обращенная к западному общественному мнению и правительствам, она представляла собой не просто яркий рассказ очевидца, но и содержательный анализ
2 Дойчер И< Троцкий в изгнании. М., 1991. С. 452.
3 Подробную библиографию этих публикаций см.: Books on Communism and the Communist Countries: A selected bibliography / Edited by P. H. Vigor. London, 1971. Part 1. Studies of Communism in general and in the USSR. Section 25. Forced Labour and Personal Experiences of Prisons and Concentration Camps in the USSR. P. 202-208.
* См. например: With God in Russia by Walter J. Ciszek, with Daniel L. Fnaherty, S. J. Image books. A-Division of Doubleday & Company, Inc. 1966 (о восстании в Горлаге); Scholmer / Joseph. Vorkuta. (Translated from the Qerman). London: Weidenfeld & Nicolson, 1954 (о восстании в Речлаге).
5 Автор, работавший врачом в Восточной Германии, в 1949 году был арестован, обвинен в шпионаже, приговорен к 25 годам лагерей. Срок отбывал в основном в Воркуте, где и стал очевидцем волнений политических заключенных в шрле—августе 1953 г. После освобождения оказался на Западе, чнаписал на немецком языке воспоминания о Воркуте. См.: Scholmer J. Arzt in Workuta. Bericht aus einem sowjetischen Straflager. Mbnchen, 1954. В том же 1954 г. книга была переведена на английский язык. См.: Scholmer, Dr. Joseph. Vorkuta. (Translated from the German). London: Weidenfeld & Nicolson, 1954.
23
перспектив внутреннего сопротивления коммунистическому режиму, враждебных ему социальных и политических сил, а также причин и условий организованного открытого выступления заключенных Особого лагеря № 6.
Шолмер явно переоценил протестный потенциал ГУЛАГа, поскольку исходил из многократно завышенной и приемлемой только для пропагандистских целей численности лагерного населения (15 миллионов человек), преувеличенных представлений о реальной доле «политических» в общей массе заключенных. Но зато он оказался первым и, кажется, единственным из авторов, писавших о восстаниях политических заключенных, кто обратил особое внимание на международный контекст событий 1953— 1954 гг. в ГУЛАГе, на глубинную связь между выступлениями политических узников в СССР и Берлинским восстанием июня 1953 г. К сожалению, описательная историография последних десятилетий, как российская, так и западная, ориентированная главным образом На более или менее адекватное воспроизведение событийной канвы, оставила без внимания эти принципиально важные для понимания событий свидетельства Шолмера.
Появившиеся на Западе в 1950—1960-е гг. публикации, посвященные ГУЛАГу вообще, а также протестному движению заключенных, в частности6, заложили первый камень в источниковедческий фундамент будущих исследований. Однако западные историки-профессионалы, всегда неуютно чувствующие себя в «одномерном» пространстве мемуарных свидетельств и «устной истории», привыкшие ориентироваться на подлинные документы и архивные материалы, долгое время избегали всерьез заниматься этой проблематикой. Прорыв в разработке темы, в конце концов, совершили не историки, а писатель, и не на Западе, а в России.
В 1970-е гг. «Архипелаг ГУЛАГ», универсальный символ тотального зла, стал достоянием мирового исторического и культурного опыта благодаря великой книге Александра Солженицына. Именно Солженицын восстановил (в основном, по устным свидетельствам очевидцев) конфликтную историю сообщества заключенных 1930—1940-х гг. и описал ход и исход беспрецедентных по размаху восстаний узников особых лагерей в 1953—1954 гг. В определенном смысле его труд можно сравнить с первыми мореходными картами: при всей неточности и легендарности тех или иных конкретных сведений исследование Солженицына превра
6 См. например: Венгров П. О подпольных организациях в советских концентрационных лагерях в 1946—1954 гг. // Вестник института nq изучению СССР. Мюнхен, 1957.
24
тило историю ГУЛАГа из «terra incognita* в реальное, интеллектуально постигаемое пространство, в факт мировой истории.
Что касается последовавших за восстаниями в лагерях волнениях и массовых беспорядках «на воле», то о большинстве из них (особенно ранних) ни в самом СССР, ни тем более за его пределами практически ничего не знали. Первые попытки исторической реконструкции «засекреченных» советскими властями событий начались после восстания в Новочеркасске. В 1964 г. появилась статья Альберта Бойтера «Когда перекипает котел»7, собравшая воедино обрывки просочившейся через «железный занавес» информации. По современным критериям, эта работа ни в коей мере не удовлетворяет требованиям научности. И деле» не в том, что статья основана исключительно на слухах и устных свидетельствах, за это как раз можно винить кого угодно, но не Бойтера. У него другой информации просто не было. Главное, в тенденциозности анализа и излишней доверчивости автора к своим источникам — слухам, пересказанным западными корреспондентами, и рассказам анонимных советских туристов. Бой-тер ограничился обсуждением двух случаев массовых беспорядков (Новочеркасск, 1962 г. и Кривой Рог, октябрь 1963 г.). Еще девять эпизодов были упомянуты мимоходом.
На протяжении последующих 30 лет статья была основным источником информации о бунтах и рабочих протестах 1960—1964 гг. Ее часто цитировали. Предварительный и весьма неточный перечень событий, в конце концов, стал общепризнанным, вошел в западные обобщающие работы и учебники по советской истории. В ряде случаев на первоисточник А. Бойтера даже не ссылались, воспринимая его информацию как истину в последней инстанции. В концептуальном плане западная историческая литература, в которой, так или иначе, затрагивалась интересующая нас тема, отличалась весьма упрощенной интерпретацией событий в Новочеркасске, понимаемых почти исключительно как «борьба с коммунизмом», в лучшем случае, как начало (после долгого перерыва) борьбы рабочего класса за свои экономические права8. Волнения в Новочеркасске заняли особое место и в третьем томе «Архипелага ГУЛАГ». А. И. Солженицын не только описал эти события, назвав их (с известной долей преувеличения) поворотной точкой всей советской истории, началом борьбы народа про-
7 Bpiter A. When the Kettle Boils Over // Problems of Communism. 1964. №. l. P. 33-43.
s См. например: Conquest R. Russian Workers' Riots // Soviet Analyst. № 13. December, 1973; Pravda A. Spontaneous Workers' Activities in the Soviet Union // B. Ruble and A. Kahan, Industrial Labor in the USSR. New York, 1979. P. 333-366.
25
тив коммунистического ига, но и коснулся предшествовавших им беспорядков в Муроме и Александрове в 1961 т.
Открытие архивов и спецхранов, рассекречивание миллионов архивных дел, критический анализ собственного историографического опыта и исследований западных советологов и славистов позволили российским историкам существенно продвинуть вперед как фактографию советской истории, так и ее концептуальное осмысление. Но в изучении послевоенной истории СССР и российским, и западным историкам фактически пришлось начинать с нуля — не столько «переосмысливать» «либеральный коммунизм» и «добирать» информацию по отдельным малоизученным проблемам, сколько двигаться по архивной целине, рискуя к тому же натолкнуться на завалы «частичного рассекречивания» целых комплексов документов.
Парадоксальность ситуации, сложившейся в российской историографии «либерального коммунизма» после распада СССР и краха советской системы, заключалась в том, что даже серьезные авторы, писавшие о послевоенном периоде, нередко попадали в своеобразную методологическую ловушку. Воспринимая коммунистическое прошлое как «неполноценное настоящее» и часто опираясь на либеральную «западническую» модель желаемого типа развития, они склонны были рассматривать эпоху Хрущева и Брежнева в контексте некоей готовности (или неготовности) общества и дласти к «реформам». Тупики, в которых каждый раз оказывались подобные «реформы», оценивались как исключительная вина коммунистических правителей, страдавших то ли докт-ринальной слепотой, то ли бюрократическим идиотизмом. В сущности, некоторые распространенные на рубеже 1980 — 1990-х гг. интерпретации «оттепели» и «застоя» страдали подменой прагматической динамики государственного управления ее искаженным идеологическим образом, упрощением реальных взаимоотношений народа и власти в авторитарных политических системах.
Ответом на подобные публицистические и журналистские упрощения стал уход серьезных историков в сферу «позитивного эмпиризма» в начале 1990-х гг.9 Результатом накопления й осмысления совершенно нового фактического материала стало появление ряда профессиональных исследований по истории власти и общества в СССР. Как историки власти, так и социальные
9 Подробнее об этих новых явлениях и процессах в историографии и источниковедении советского общества см.: Козлов В.. А. Российская история: обзор идей и концепций (1993—1995). Ч. 1—2 // Свободная мысль. 1996. № 3 и 4; Козлов В., Локтева О. «Архивная революция» в России (1991—1996) //Там же. 1997. № 1, 3, 4.
26
историки рассматривали в своих работах особенности «либерального коммунизма» как системы политики, идеологии и власти, механизмы принятия решений, способы «переработки» значимой социально-политической информации в структурах управления, динамику взаимодействия «управляющих» и «управляемых», изменения в массовой психологии и в сознании элит, историю «интеллигентского» инакомыслия10.
Одновременно обозначились контуры новых проблем, связанных с пониманием кризиса взаимоотношений народа и власти, порожденного стрессом ускоренной модернизации, последствиями Большого террора 30 — 40-х гг., Второй мировой войны и распадом сталинского «террористического социализма». Будучи эскизно очерчены в новейшей историографии, эти проблемы практически не подвергались серьезному анализу. В большинстве случаев поиск информации о событиях и процессах, специально загонявшихся коммунистическими правителями на периферию «видимой» истории, требовал очень кропотливых и длительных архивных поисков. Помимо этих очевидных профессиональных трудностей были еще и другие, не столь явные^ но может быть, более существенные. В разгар политических бурь последних десятилетий исследователям было довольно трудно увлечься историей событий, весьма слабо «облагороженных» политическими требованиями и часто крайне сомнительных с Моральной точки зрения.Во многих случаях граница между «антисоциалистическим» и «антиобщественным» была настолько размыта, что массовые беспорядки как форма социального протеста просто выпадали из основного потока «переосмысления прошлого» и выглядели недостаточно респектабельно. Неудивительно, что российские исследователи и публикаторы документов с большим энтузиазмом посвящали свои работы организованным и политически очевидным формам сопротивления коммунистической власти — антисоветским мятежам периода Гражданской войны и
10 Пйхоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945—1991. М.: Издательство РАГС, 1998; Лейбович О. Реформа и модернизация в 1953—1964 гг. Пермь, 1993; Н. С. Хрущев (1894—1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева. 18 апреля 1994 года // Горбачев-фонд; Российский государственный гуманитарный университет. М., 1994; Власть и оппозиция: Российский политический процесс XX столетия. М.: РОССПЭН, 1995; Пановян Е., Пановян А. Участие Верховного суда СССР в выработке репрессивной политики. (1957—1958 гг.) // Корни травы: Сб. статей молодых историков. М.: Звенья, 1996; Безбородое А. Б. Феномен академического диссидентства в СССР. — М.: РГГУ, 1998; Безбородое А. Б., Мейер М. М., Пивовар Е. И. Материалы по истории диссидентского и правозащитного движения в СССР 50 — 80-х годов: Учеб. пособие. М.: Геттинген, 1994.
27
переходи к новой экономической политике", крестьянским волнениям периода коллективизации12, событиям, подобным мятежу на противолодочном корабле «Сторожевой» в 1975 г.13 и т. п.
Известное исключение составляли волнения в Новочеркасске в 1962 г.14 Серьезным вкладом стала публикация Р. Г. Пихои, Н. А. Кривовой, С. В. Попова и Н. Я. Емельяненко «Новочеркасская трагедия, 1962»15. Авторы этой профессиональной работы резонно отвергли официальную версию событий тридцатилетней давности — «тенденциозную, но.выгодную для КПСС»'6. «Отсюда, — справедливо писали Р. Г. Пихоя и его соавторы, — возникают поиски среди организаторов выступлений «уголовных элементов», противопоставляемых сознательным рабочим. Но в документах не отмечено ни одного случая грабежа, попыток захвата чужой собственности. Несмотря на отдельные эксцессы,
11 См., например: Кронштадтская трагедия 1921 года: Документы в двух книгах. Кн. 1—2. М.: РОССПЭН, 1999; Васильев Г. Восстание Сапожкова в Заволжье // Волга. 1994. № 9—10; Семанов С. Н. Кронштадтский мятеж (Глава из рукописи) // Слою. 1992. № 10; Терещук В. Мятеж // Нива. 1992. №5; Дмитриев П. Н., Куликов К. И. Мятеж в Ижево-Воткинском районе. Ижевск: Удмуртия, 1992; Саначев И. Д. Крестьянское восстание на Амуре — кулацкий мятеж или шаг отчаяния? // Вестник Дальневосточного отделения РАН. 1992. № 3—4; Неизвестный Кронштадт // Родина. 1993. № 7; Козляков В. «Служба эта была для России...»: Ярославский мятеж 1918 г. // Волга. 1993. № 3; Кронштадтская трагедия 1921 года // Вопросы истории. 1994. № 4,5,6,7; Крестьянское восстание в Чувашии. Январь 1921 г. // Вестник Чувашской национальной академии. 1994. №2; Якубова Л. Кулацкие мятежи или крестьянская война? // Татарстан. 1992. № 7— 8; Крестьяйское восстание в Тамббвской губернии в 1919—1921 гг.: Антоновши-на: Документы и материалы. Тамбов, 1994; Третьяков Н. Г. Состав руководящих органов Западно-Сибирского восстания 1921 г. //Гуманитарные науки в Сибири. Серия: Отечественная история. 1994. № 2; Крестьянская война // Военно-исторический журнал. 1993. №1,2; Макаров Г. Г. Антисоветское вооруженное движение в Якутии осенью 1921 года // Проблемы социально-экономической й общественно-политической истории Якутии. Якутск, 1993 и др.
12 См., например: Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы в 5 т. 1927—1^39. М.: РОССПЭН, 1999. Т.1. Май 1927 —.ноябрь 1929; Романец Н. Р. Массовые антиколхозные выступления крестьянства периода коллективизации как реакция на аграрную политику советского государства // Тоталитаризм и личность. Пермь, 1994 и др.
» См.: Черкашин Н. А. Последний парад: Хроника антибрежневского мятежа. М.: Андреевский флаг, 1992; Мятежный капитан'// Родина. 1993. № 3.
н См.: Мардарь Й. Хроника необъявленного убийства. Новочеркасск, 1992; Новочеркасская трагедия, 1962 // Исторический архив. 1993. № 1, 4. Определенное представление об общей обстановке в стране, сопутствовавшей волнениям в Новочеркасске, дает публикация В. Лебедева («Объединяйтесь вокруг Христа — большевики повысили цены»: Отношение населения СССР к повышению цен на продукты питания в 1962 г.) в книге «Неизвестная Россия. XX век» (Вып. 3. М.: Историческое наследие, 1993).
is Новочеркасская трагедия, 1962 // Исторический архив. 1993. № 1, 4.
it Исторический архив. 1993. № 1.-С. 111.
28
участники выступлений не стремились к насилию. Власти смогли предъявить лишь два обвинения в попытках завладеть оружием»17. ,
При оценке действий участников волнений публикаторы в какой-то мере воспользовались обычной для советской историографии логикой, оправдывавшей, например, ссылками на «отдельные эксцессы» насилия и преступления «революционных рабочих» в годы революции и Гражданской войны. Между тем, новочеркасские события, представлявшие собой «слоеный пирог» причин, мотивов, программ и моделей поведения, в принципе не имеют «векторной», однолинейной интерпретации: «хулиганствующие» и «криминальные элементы», обманом увлекшие за собой «несознательных» — в коммунистической версии событий, или мирная демонстрация возмущенных и не склонных к насилию рабочих — в либеральной.
Небольшая книга журналистки И. Мардарь «Хроника необъявленного убийства» (Новочеркасск, 1992), построенная в основном на материалах Главной военной прокуратуры СССР, а также воспоминаниях участников событий, выглядит менее, «идеологической» и более «объективистской». Написанная без соблюдения некоторых обязательных для профессиональных исторических работ требований (отсутствуют сноски на источники и т. п.) эта книга представляет собой одну из первых реконструкций события — день за днем, час за часом. Судя по всему, И. Мардарь, занимавшаяся журналистским расследованием на рубеже 1980—1990-х гг., не смогла использовать ряд важных, но недоступных в то время источников. Возможно, поэтому в работе появилось довольно много мелких фактических ошибок, исправление которых, в принципе, не может существенно изменить правдивости общей картины. «Объективистский» пафос книги И. Мардарь не помешал автору, как выразить сочувствие жертвам произвола, так и с пониманием отнестись к тем рядовым участникам событий, кто волею судьбы (солдатская служба, присяга и т. п.) стал исполнителем злой воли правителей.
Появившиеся на Западе в 1990-е гг. работы по истории рабочих волнений в Новочеркасске представляли собой главным образом научную систематизацию и концептуализацию известных фактов1*. Лишь в 2001 г., вскоре после выхода в свет анг
17 Исторический архив. 1993. № 1. С. 111.
18 Alekseeva L., Triolo P. S. Unrest in the Soviet Union // Washington Quarterly. № 13 (Winter 1990); Nikitina O. Novocherkassk: The Chronicle of a Tragedy // Russian Social Science Review. 33. № 5 (September—October 1992).
29
лийского издания нашей книги, появилась первая серьезная научная монография о событиях в Новочеркасске — книга С. Бэ-рона «Кровавая суббота в СССР», основанная на ряде новых и малоизвестных источников, прежде всего, материалах расследования Главной военной прокуратуры СССР19.
Что касается конфликтной истории сталинских лагерей, то для большинства работ российских историков конца 1980 — 1990-х гг. были характерны предельное упрощение -проблематики ГУЛАГа и увлеченные занятия реконструкцией фактов на основе рассекреченных в постсоветское время архивных документов20. В результате произошло профессиональное погружение в фактографию и проблематику ГУЛАГа, но был утрачен солженицынский «синкретизм», сфокусировавший в истории ГУЛАГа все проблемы социального и индивидуального бытия человека сталинского и отчасти послеста-линского общества. Взаимосвязь «государство — общество — ГУЛАГ» выпала из сферы конкретного исторического анализа и превратилась в предмет общих спекулятивных рассуждений.
Несмотря на появление отдельных содержательных работ о массовых выступлениях заключенных в ГУЛАГе21, историография все еще предельно сужает проблематику конфликта «власть — заключенные», так же как-и внутренних конфликтов*в гулагов-ском социуме, загоняя их в (подгоняя под?) достаточно узкие рамки политического сопротивления в ГУЛАГе. Отворачиваясь от «низменных» форм массовых выступлений заключенных (столкновения криминальных группировок, организованные воровскими авторитетами Волынки и голодовки, стихийные бунты и т. п.), историография до сих пор не имеет адекватного видения сталинского ГУЛАГа как особого социума и государственного институ
19 Baron S. Bloody Saturday in the Soviet Union. Stanford, 2001.
го Иванова Г. M. ГУЛАГ в системе тоталитарного государства. М.: МОНФ, 1997; Ivanova G. М. Labor Camp Socialism: The Gulag in the Soviet Totalitarian System. New York; London: M. E. Sharp, 2000; Иванова Г. M. ГУЛАГ в советской государственной системе (конец 1920-х — середина 1950-х годов): Автореф. дис, ...д-ра ист. наук. М., 2002.; Макарова А. Норильское восстание (Май — август 1953 года) // Компакт-диск «Почти все о Таймыре». Цитируется сокращенный вариант статьи, опубликованный на сайте Красноярского «Мемориала»: http:// memorial.krsk.ru.
2i См. например: Сопротивление в ГУЛАГе: Воспоминания. Письма. Документы. М., 1992; Максимова Л. А. Забастовка в Воркутлаге в 1953 г. // Тоталитаризм и личность. Пермь, 1994; Graziosi A. .The great strikes of 1953 in soviet labor camps in the accounts of their participants: A review // Cahier du monde russe et sovietique. 1993. № 4 (XXXIII); Макарова А. Норильское восстание // Воля (журнал узников тоталитарных систем). 1993. № 1; Кравери М. Кризис ГУЛАГа: Кенгирское восстание 1954 года в документах МВД // Cahier du monde russe. 1995. № 3 (XXXVI) и др. -
30
та, выполнявшего в сталинской системе функцию специфического депозитария нерешенных и (или) неразрешимых социальных, экономических, политических, культурных и национальных проблем.
Важную роль в обобщении и систематизации материала сыграла обзорная статья И. Осиповой «Сопротивление в ГУЛАГе (По данным архива МВД и материалам, собранным Николаем Формозовым)». Это была одна из первых попыток расширить традиционную для старой историографии ГУЛАГа мемуарную основу исследования и включить в рассмотрение доступные в то время документы НКВД—МВД СССР, главным образом, за 1941—1946 гг. По материалам, полученным Н.Формозовым от бывших узников ГУЛАГа, И. Осипова составила список «наиболее известных» массовых выступлений заключенных с 1942 по 1956 т. В этот перечень было включено 17 эпизодов22, часть которых впоследствии была документирована в архивных публикациях и профессиональных исследованиях историков, остальные — так и остались полулегендарными.
Значение проведенной И. Осиповой ревизии протестной активности заключенных для начала 1990-х гг. очевидно. В то же время этот опыт нельзя назвать уникальным. Аналогичная информация может быть найдена у А. Солженицына или, например, в старых и новых изданиях НТС23, в публикациях А. Гра-циози24 (1982/1992 гг.). Проблема же заключается в том, что подобные списки, основанные на мемуарных свидетельствах, слишком некритически воспринимаются профессиональной историографией, попадают в учебную и научно-популярную литературу, периодическую печать. В 1990-е годы некоторые легенды, мифы, слухи, невнятные припоминания очевидцев преждевременно получили клеймо исторической подлинности, так и не пройдя профессиональной исторической экспертизы.
Перу той же И. Осиповой принадлежит статья, фактически открывшая новый этап в источниковедении темы. Автор впервые в историографии попыталась документировать архивной информацией конкретное легендарное событие, так называемое ре-тюнинское восстание 1942 г. в Воркутлаге25. В 1995 г. итальянский
22 Осипова И. Сопротивление в ГУЛАГе (По данным архива МВД и материалам, собранным Николаем Формозовым) // Сопротивление в ГУЛАГе... С. 208.
23 См., например: Коммунистический режим и народное сопротивление в России, 1917—1991. 2-е изд., испр. М.: Посев, 1998. С. 53—58.
24 См.: Andrea Graziosi. The great strikes of 1953 in soviet labor camps in the accounts of their participants: A review // Cahier du monde... 1993. № 4 (XXXIII).
25 Осипова И. Отряд особого назначения № 41.// Сопротивление в ГУЛАГе. С. 208. >
31
историк Марта Кварери опубликовала статью о Кенгирском восстании 1954 г. Автор не только поставила волнения, бунты и забастовки заключенных ГУЛАГа в контекст общего кризиса системы репрессий и принудительного труда в СССР, но реконструировала конкретное событие, опираясь как на мемуарные источники, так и на рассекреченные документы МВД СССР26. Событиям 1953 г. в Речном лагере посвящен специальный параграф в книге Н. А. Морозова27. К сожалению, М. Кравери и Н. А. Морозов, реконструируя события на основе официальных документов МВД и мемуарных свидетельств участников и очевидцев, не определили критерии, по которым они оценивают достоверность той или иной информации. В результате повествование представляет собой монтаж разнородных источников, без объяснения причин того, почему авторы повествования отдают предпочтение то мемуаристам, то гулаговским бюрократам.
Восстанию заключенных особого Горного лагеря (май—август 1953 г.) посвящена электронная публикация статьи Аллы Макаровой28. Автор рассмотрела предпосылки восстания, которые она трактует достаточно широко, в контексте истории воссозданной в годы войны политической каторги и системы особых лагерей. В литературе по истории политического сопротивления в ГУЛАГе Алла Макарова одной из первых обнаружила вкус и потребность к терминологическим изысканиям. В разделе «Почему события лета 1953 года в Норильске мы называем „восстанием"» Макарова фактически зафиксировала несводимость норильских событий к какой-либо известной форме сопротивления. Она признается, что понимает неточность термина «восстание», ибо «восставшие не имели оружия, более того, добровольно отказывались от различных попыток вооружить их». Она не принимает определений «мятеж», «волынка» и «массовое неповиновение заключенных лагадминистрации», хотя вряд ли можно всерьез рассматривать в качестве аргумента то, что этими терминами «пользовались суд, прокуратура, и лагерная администрация, в соответствии с их желанием видеть в протесте заключенных лишь
26 Кравери Марта. Кризис ГУЛАГа: Кенгирское восстание 1954 года в документах МВД // Carriers du mond russe, XXXVI (3), juillet—septembre 1995; См. также: Marta Craven, Nikolai Formozov. La resistance au Goulag. Greves, revokes, evasion dans les camp de travail sovietique de 1920 a 1956 // Communisme. 1995. № 42/43/44.
27 Морозов H. А. Особые лагери МВД СССР в Коми АССР (1948—1954 годы). Сыктывкар, 1998. С. 25—34.
28 Макарова А. Норильское восстание (Май — август 1953 г.) // Компакт-диск «Почти все о Таймыре». Цитируется сокращенный вариант статьи, опубликованный на сайте Красноярского «Мемориала»: http://memorial.krsk.ru.
32
простой в работе и массовое хулиганство, беспорядок, анархию в брошенных надзирателями зонах». Не согласна Макарова и с термином «забастовка», ибо «зародившаяся в зонах ненасильственная оппозиция, вынужденная действовать в рамках советской законности, нашла еще множество (небывалых прежде) форм: митинги и собрания заключенных для выработки общих требований, массовая голодовка, письма, жалобы, заявления, просьбы, обращения в советское правительство и многое другое...». В конце концов, Макарова приняла термин «восстание», практически полностью очистив его от первоначального и общеупотребительного смысла, подразумевая не «антисоветское вооруженное контрреволюционное восстание», «а его противоположность — „восстание духа" — высшее проявление ненасильственного сопротивления бесчеловечной системе ГУЛАГа».
Терминологические рассуждения А. Макаровой представляют собой бесспорный интерес, но совсем не потому, что вносят ясность в проблему. Наоборот, противоречивость позиции автора фиксирует методологические бреши и спорные подходы не только к изучению массовых выступлений заключенных ГУЛАГа, но и последующих массовых беспорядков на воле. Суть же проблемы заключается в том, что, описывая те же события в Норильске/можно, при желании, обосновать любое определение — и мятеж, и бунт, и волынка, и забастовка, и восстание. Все будет правильно, и все — неточно. Поэтому стремление историографии к мнимой ясности определений заставляет игнорировать действительный профиль событий, сочетавших1 в себе не только «ненасильственную оппозицию» или «максимально демократическое правление», «республику заключенных», как безапелляционно считает Макарова, но и закулисные действия подпольных групп украинских националистов, по привычке не брезгавших насилием и террором для удержания заключенных в орбите своего влияния.
В целом, в «конфликтной» истории послевоенного и после-сталинского СССР элементарного знания фактов не хватает порой даже больше, чем новых идей. А большинство событий до сих пор просто не описаны историками. Это и многочисленные волнения на целине 1950—1960-х гг. (кроме Темиртау29), и солдатские бунты, и насильственные этнические конфликты в местах ссылки «наказанных народов» и там, куда они после смер-
29 1959 год. Расстрел в Темиртау // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал / Под общей ред. Ю. Н. Афанасьева. Т. 2: Апогей и крах сталинизма. М., 1997.
2 В. Козлов. Неизвестную РС£Р
33 .
ти Сталина возвращались. Это волнения верующих, протестовавших против закрытия-монастырей и храмов, и хулиганские бунты 1950 — 1960-х гг. Мало известны историографии такие «предшественники» Новочеркасска как происходившие в 1961 г. краснодарские события, муромский «похоронный» бунт, беспорядки в Александрове, волнения в Бийске. Почти отсутствуют в исторической литературе описания большинства беспорядков периода «позднего Хрущева» («сталинистские» выступления, в Сумгаите, волнения в -Кривом Роге и т. п.) и «раннего Брежнева».
Источники изучения конфликтных взаимоотношений народа и власти в период «либерального коммунизма» столь же обширны, сколь и малоизвестны. Это объясняется как «секретным» характером событий в советское время, так и незавершенностью работы по рассекречиванию посвященных этим событиям документов в 1990-е гг. В советской периодической печати 1950 — начала 1980-х гг. интересующая нас информация фактически отсутствует. Исключение составляют краткие газетные заметки о судебных процессах над участниками беспорядков, публиковавшиеся иногда в местной и (реже) в центральной печати. Большинство этих пропагандистских и совершенно неинформативных материалов появлялось в газетах в начале 1960-х гг., когда хрущевское руководство попыталось использовать новую тактику борьбы с подобными государственными преступлениями — публичное запугивание населения жестокостью приговоров. Практика такого запугивания оказалась неэффективной, вскоре от нее отказались, и над массовыми беспорядками вновь опустилась завеса секретности.
Первые профессиональные публикации документов о массовых беспорядках хрущевского и брежневского времени начали появляться в российской научной периодике в первой половине 1990-х гг. Особое значение имела опубликованная в журнале «Источник» «Справка о массовых беспорядках, имевших место в стране с 1957 г.», подготовленная в марте 1988 г. председателем КГБ СССР Чебриковым для генерального секретаря ЦК ' КПСС Горбачева30. В справку КГБ попали далеко не все известные нам случаи массовых беспорядков 1957—1987 гг. Отчасти это объясняется формальными критериями отбора информации. В выборку, как правило, включались события с числом участников не менее 300 человек и, вероятно, только в том случае, когда действия зачинщиков и организаторов квалифицировались по соответствующей статье УК РСФСР и других союзных респуб
30 О массовых беспорядках, имевших, место в стране с 1957 года // Источник. 1995. № 6. (Вестник Архива Президента Российской Федерации). С. 143^-153. ►
лик (массовые беспорядки). Ряд важных событий был просто пропущен составителями документа. Это, в частности, чеченский погром в Грозном и волнения молодых рабочих в Темиртау Казахской ССР (1958 г.).
В первой половине 1990-х гг. появились документальные публикации, посвященные отдельным значительным эпизодам. В уже упоминавшуюся подборку документов о событиях в Новочеркасске в 1962 г. (составители Р. Г. Пихоя, Н. А. Кривова, С.В.Попов и Н. Я. Емельяненко) вошли докладные записки КГБ при Совете Министров СССР в ЦК КПСС, текст выступления секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС Ф.Р.Козлова по новочеркасскому радио 3 июня 1962 г., обвинительное заключение по делу № 22 (первый групповой процесс над участниками волнений), несколько директивных документов Президиума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и КГБ о принятых в связи событиями в Новочеркасске мерах, а также информация КГБ и записка отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС о первом судебном процессе, состоявшемся 20 августа 1962 г.31 Определенное представление об общественных настроениях, сопутствовавших новочеркасским волнениям, дает подготовленная В.-Лебедевым публикация информационных справок КГБ о реакции населения на повышение цен на продукты питания в 1962 г.32 В 1995 г. М. Зезиной была опубликована содержательная подборка документов о волнениях в Тбилиси в 1956 г. (закрытое письмо корреспондента газеты «Труд» главному редактору этой газеты, «Обращение ЦК КП Грузии и ЦК ЛКСМ Грузии к коммунистам, комсомольцам, к рабочим и служащим, ко всем трудящимся Тбилиси» и приказ № 14 начальника Тбилисского гарнизона от 9 марта 1956 г.)33. Из немногочисленных мемуарных источников следует упомянуть воспоминания участника новочеркасских событий ТТ. Сиуды34 и свидетельства Ф. Баазовой, очевидицы политических волнений в Тбилиси в 1956 г., впервые вышедшие в свет за рубежом в 1978 г. и переизданные в России в 1992 г.35
31 Новочеркасская трагедия, 1962 // Исторический архив. 1993. № 1, 4.
32 «Объединяйтесь вокруг Христа — большевики повысили цены»: Отношение «населения СССР к повышению цен на Продукты питания в 1962 г. // Неизвестная Россия: XX век; Вып. 3. М.: Историческое наследие. 1993.
я См.: «Не допустим критики Сталина»: События в Грузии:, Март 1956 г.// Источник. 1995. № 6.
34 Сиуда П. П. Новочеркасская трагедия // Карта (независимый исторический журнал). 1993. № 1.
35 Баазова Ф. Танки против детей // Родина. 1992. № 10. [Перепечатка из журнала «Время и мы», 1978 г.]
■35
в
Особо следует отметить публикации источников по истории протестных выступлений заключенных ГУЛАГа36. Исключительно важную роль сыграла, в частности, собирательская деятельность Н. Формозова и НИПЦ «Мемориал», уделявших первоочерёдное внимание политическому сопротивлению в лагерях. В первой половине 1990-х гг. появились первые издания архивных материалов о восстаниях в лагерях. Ценную подборку документов ГАРФ по истории восстания в Степном особом лагере (май—июнь 1954 г.) опубликовал А. И. Кокурин37. Эту подборку вместе с отдельными документами по истории восстаний в Гор-лаге и Речлаге А. И. Кокурин и Н. В. Петров включили также в хрестоматию «ГУЛАГ (Главное управление лагерей). 1917— I960»38. После выхода в свет 7-томного собрания документов «История сталинского ГУЛАГа» можно говорить о кардинальном изменении источниковедческой ситуации. Издание, подготовленное Федеральным архивным агентстЁом России, Государственным архивом РФ и Гуверовским институтом войны, революции и мира39, не только знакомит читателей с сотнями важнейших документов об одной из самых крупных карательных систем XX в. Седьмой том представляет исследователям систематизированную информацию о составе и содержании богатейших архивных фондов ГАРФ по истории сталинских репрессий и лагерей. В отдельном томе опубликованы результаты многолетних архивных поисков и размышлений автора этой книги о конфликтном социуме ГУЛАГа, феноменологии восстаний, бунтов и забастовок заключенных40. Тем самым был восполнен существенный пробел первого издания «Массовых беспорядков в СССР», где отсутствовала «конфликтная» история сталинского и послесталинского ГУЛАГа.
90 процентов использованных в книге источников являются недавно рассекреченными архивными документами, болыиин
36 См., например: Нильский М. Воркута. Сыктывкар, 1991. С. 79—100; Печальная пристань. Сыктывкар, 1991. С. 328—344; Сопротивление/в ГУЛАГе: Воспоминания. Письма. Документы / Сост. С. С. Виленский. М.: Моск. ист.-лит. об-во «Возвращение», 1992. М., 1992.
37 Восстание в Степлаге (май—июнь 1954 г.) / Публикация А. И. Кокурина // Отечественные архивы. 1994. № 4. С. 33—81.
38 Россия. XX век. Документы / ГУЛАГ. 1917—1960 / Сост. А. И. Кокурин и Н. В. Петров. Науч. ред. В. Н. Шостаковский. М., 2000.
39 История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920 — первая половина 1950-х гг.: Собрание документов: В 7 т. М.: РОССПЭН, 2004.
40 История сталинского ГУЛАГа. Т. 6: Восстания, бунты и забастовки заключенных / Отв. ред. и сост. В. А. Козлов. Сост. О. В. Лавинская. М.; РОССПЭН, 2004.
ство которых впервые введено в научный оборот. Особое значение имели партийные документы, отражавшие реакцию высшего руководства страны на народные волнения и бунты. Надо отметить «келейный» характер рассмотрения подобных проблем в ЦК КПСС. Достаточно сказать, что вопрос о массовых беспорядках дошел до уровня Пленума ЦК КПСС лишь однажды, в связи с волнениями русского населения в Грозном41. Чаще нам приходилось иметь дело с информационно-справочными документами, полученными ЦК КПСС из местных партийных органов, министерств и ведомств, с конкретными «точечными» решениями партийно-государственных органов по отдельным больным вопросам. Важное значение для раскрытия темы имела коллекция материалов, рассекреченных в связи с подготовкой «суда над КПСС» в 1993 г.42
В ЦК КПСС регулярно поступали материалы КГБ при Совете Министров СССР, МВД СССР и Прокуратуры СССР. Только часть документов, полученных ЦК КПСС из КГБ в 1953 — начале 1980-х гг., отложилась в Российском, государственном архиве новейшей истории (РГАНИ). Информацию о наиболее важных случаях партийные архивисты имели обыкновение изымать из дел Общего отдела ЦК КПСС и хранить в архиве Политбюро ЦК КПСС (ныне Архив Президента Российской Федерации). Историческая часть этого архива за интересующие нас годы очень медленно передается на государственное хранение. В ряде случаев аналитические документы по интересующей нас теме или близким к ней сюжетам (состояние преступности и судимости по политическим преступлениям, настроения населения, борьба с инакомыслием и т. п.) КГБ при Совете Министров СССР готовил совместно с Прокуратурой СССР. В этом случае необходимые материалы удавалось получить, в фонде Прокуратуры СССР ГАРФ.
Пробелы информации в партийных документах и документах КГБ были восполнены благодаря докладным запискам и спецсообщениям МВД СССР в ЦК КПСС и лично Н. С. Хрущеву. ГАРФ располагает полной коллекцией таких документов за 1954—1960 гг. Можно уверенно утверждать: нам известно все, что сообщало МВД СССР в это время в высшие партийные инстанции о массовых волнениях и беспорядках. К сожалению, документы более позднего периода не переданы на государственное
41'См.: Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 2. On. 1. Д. 329. Л.30-41.
42 РГАНИ. Ф. 89. Перечни 6, 11, 16, 20, 27, 51.
36,.
хранение из МВД РФ, в большинстве своем не рассекречены и обычному исследователю практически недоступны.
Важнейшим комплексом документов для нашей темы являются надзорные производства отдела по надзору за следствием в органах государственной безопасности Прокуратуры СССР. Эти в. большинстве своем рассекреченные документы, хранящиеся в настоящее время в Государственном архиве Российской Федерации, охватывают практически весь интересующий нас период — от прихода Хрущева к власти в 1953 г. до начала 1980-х годов. Для того, чтобы оценить полноту, достоверность и репрезентативность материалов Прокуратуры СССР, следует иметь в виду, что участие в массовых беспорядках относилось к государственным преступлениям, предусмотренным статьей 16 Закона СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» и статьей 79 УК РСФСР (аналогичные статьи были в уголовных кодексах других союзных республик). Признаками массовых беспорядков считались, в частности, погромы, разрушения, поджоги и т. п. массовые действия. Отдельных участников беспорядков судили также за «антисоветскую агитацию и пропаганду» (ст. 58, а затем ст. 70 УК РСФСР [редакция 1960 г.] и аналогичные статьи УК союзных республик) и за хулиганство (ст. 206 УК РСФСР и аналогичные статьи УК союзных республик).
Сведения об осужденных по статье УК о хулиганстве могли и не попасть в отдел по надзору за следствием в органах госбезопасности. Обычно это были дела о групповых драках, не сопровождавшихся столкновениями с властями, погромами и т. п., либо таким образом квалифицировались действия какой-то груп-< пы участников городского бунта (остальные проходили по статье 79 УК РСФСР и аналогичным ей статьям УК союзных республик). Квалификация действий участников беспорядков по статьям 70 и 79 означала, что предварительное дознание и тем более следствие будут вести органы КГБ, а надзор за следствием, так же как и за рассмотрением кассационных жалоб и ходатайств о помиловании, как самих осужденных, так и их род^ ственников, будет осуществлять отдел надзора за следствием в органах государственной безопасности Прокуратуры СССР и соответствующие отделы в- прокуратурах союзных- республик.
С начала 1960-х гг. была введена практика обязательного информирования отдела местными прокурорами обо всех подлежащих его контролю делах. В идеале предполагалось, что спецсообщения местных прокуратур должны направляться в Прокуратуру СССР немедленно после события и быть основанием для
38
открытия надзорного производства. Сопоставление данных надзорных производств о государственных преступлениях с другими источниками и литературой показало, что большинство действительно крупных событий 1960-х гг., участники которых обвинялись в «массовых беспорядках», «бандитизме» или «антисоветской агитации», сопряженной с массовыми волнениями, нашли свое отражение в делах отдела по надзору за следствием в органах государственной безопасности Прокуратуры СССР.
Несколько хуже обстоит дело с событиями второй половины 50-х гг. Судя по документам отдела, в это время также практиковалась посылка местными прокурорами в Прокуратуру СССР спецсообщений'о «массовых беспорядках». Но прокуроры довольно часто отступали от этого правила, а сам отдел в это время был перегружен другими делами (реабилитация жертв сталинских репрессий и т. п.). В результате не удалось, например; обнаружить первичных надзорных производств по делам участников массовых беспорядков в Тбилиси в 1956 г., чеченского погрома в Грозном в 1958 г., о протестах и выступлениях населения против закрытия монастырей, скитов и церквей в конце 1950-х гг. В этих случаях интересующая нас информация была получена либо в фонде МВД СССР, либо в делах Совета по делам русской православной церкви при Совете Министров СССР.
В целом, предпринятые автором многолетние архивные'разыскания в бывшем архиве общего отдела ЦК КПСС (ныне РГАНИ), Государственном архиве Российской Федерации (фонды МВД СССР, Прокуратуры СССР и РСФСР, Верховных судов СССР и РСФСР, ГУЛАГа, Совета по делам религий при Совете Министров СССР), дополненные опубликованными в последнее десятилетие источниками и мемуарами, позволили создать обширный комплекс достоверных источников об истории социальных и этнических конфликтов, городских бунтов и волнений на территории СССР в период Хрущева и Брежнева.
Объективное состояние историографии заставило автора одновременно решать две группы исследовательских задач. Сочетать трудоемкую саму по себе фактографическую реконструкцию событий на основе фронтальных архивных разысканий (сплошной, просмотр, значительных документальных комплексов в поисках спорадически встречающейся информации о социальных и этнических конфликтах) с разработкой теоретических и методологических проблем исторической конфликтологии в контек-
39
сте узловых проблем социально-политической истории послевоенного периода.
Бунтарская активность населения СССР, протекавшая в жестких рамках достаточно стабильного и жизнеспособного в то время режима, рассмотрена в книге в контексте кризиса модернизации, агонии традиционного российского общества, Попыток власти и населения адаптироваться к реальностям послесталин-ской эпохи. Анализ возникавших на этой почве конфликтных взаимоотношений между народом и режимом опирается на так называемое широкое понимание конфликта, предложенное Р. Дарендорфом43, который считал конфликтом любое отношение между индивидуумами или группами, если в нем присутствует несовместимая разница целей. При этом конфликт рассматривается автором не только как действия сторон, имеющих несовместимые цели, но прежде всего как определенное социальное состояние44, перерастающее (или не перерастающее) в открытое (или. скрытое), активное (или пассивное) столкновение или противодействие.
Вслед за Льюисом Коузером45, автор исходил из того, что конфликт оказывает на общество положительное воздействие, причем не только в «эластичных», демократических, но и в «жестких», авторитарных системах. Ясно, что авторитарные режимы и диктатуры в конфликтной ситуации стремятся скорее к уничтожению оппонента (если это конфликт какой-то группы населения с властью) либо к подавлению обеих сторон межгруппового или этнического конфликта («самодеятельность» которых воспринимается как нарушение прерогатив режима), чем к конструктивному поиску компромисса. Однако вряд ли кто-либо станет отрицать, что в недемократических общественных системах, для которых характерны отсутствие легальных каналов выражения недовольства и отстаивания групповых интересов, неэффективность обратной связи с народом, заблокированной «административным усмотрением» бюрократии, именно массовые беспорядки;, стихийные бунты и волнения реализуют эту обратную связь. «Начальство» получает прямой и жесткий сигнал о наличии конфликта в обход действующей бюрократической машины. Даже в случае жестокой расправы с участниками воднег
43 Dahrendorf / Ralf. Toward a Theory of Social Conflict // In Social Change! Sources, Patterns and Consequences. New'York, 1964. HIH
44 См. также: Козлов В. А. Состояние духовной жизни, общества как катездт рия системного изучения истории советской культуры // Системный подход к истории советской культуры: Сборник научных трудов. Новосибирск, 1985.
** Coser / Lewis. Continuities in the Study of Social Conflict. New York, 1967.

ний, безусловно, нарушавших закон и общественный порядок, власти вынуждены искать объяснения и причины, вносить изменения в политику и, в конце концов, находить более или менее приемлемый баланс интересов.
Глобальное противостояние «коммунизм—капитализм» в годы «холодной войны» заставляло советских коммунистов, западных левых, так же как и их либеральных оппонентов, фактически игнорировать специфические функции волнений й беспорядков в советском механизме социального взаимодействия и интерпретировать факты подобных выступлений, прежде всего как непосредственное покушение на систему. Советские коммунисты связывали массовые беспорядки с «несознательностью народа», с влиянием «буржуазных пережитков» и т. п., западные левые (троцкисты, в частности) видели в них выступления трудящихся против переродившегося режима, антикоммунисты и либералы склонялись к тому, чтобы рассматривать подобные явления чуть ли ни как борьбу за демократические ценности. Позитивно или негативно оценивали идеологические противники эти события, в данном случае значения не имеет. «Антисистемный» характер народных волнений и бунтов во времена Хрущева и Брежнева не вызывал у большинства из них никакого сомнения.
Разработанные в 1970—1980-е гг. и опубликованные в начале 1990-х гг. историософские концепции А. С. Ахиезера46 и А. В. Оболонского предлагают принципиально иной взгляд на феномен социально-политического и социально-психологического «симбиоза» народа и власти на различных этапах развития российского общества:
Целый ряд идей Ахиезера оказался удивительно созвучен «конфликтной» истории послесталинского СССР. Философ убедительно рассмотрел активное противостояние массового дого-сударственного сознания (в основном крестьянского) государству, русский коммунизм как силу, которая попыталась превратить внутренний раскол общества в тайну, свести его к расколу «нашей» правды-истины и мировой кривды, но так и не смогла остановить маховик саморазрушения расколотого общества. Он показал удивительную манихейскую способность российского массового сознания моментально менять знаки («добро—зло», «правда—кривда», «мы—они») при поиске смысла того или иного явления. Рецензия А. С. Ахиезера на первое русское издание книги о массовых беспорядках очень помогла работе над новым изданием, прежде всего благодаря «созвучным» интерпретациям
46 См,: Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта: В 3 т. М., 1992.
4*
«бунтарской» активности населения СССР, помещенным в контекст развернутой историософской схемы. А. С. Ахиезер (один из немногих) понял и принял главное в моем подходе к массовым беспорядкам. Это были не разбросанные во времени и пространстве локальные события, а интегральное выражение общественной дезорганизации, «скрытой под покровом, казалось бы, всеобъемлющего тоталитарного контроля», своеобразный фокус, через который следует рассматривать «и принятие решений, и саму массовую деятельность людей»47.
Столь же полезными оказались и некоторые идеи А. В. Оболонского, который определил доминирующий «генотип» в российской культурно-этической и социально-психологической традиции — «системоцентризм». Мировоззренческой основой «си-стемоцентристского генотипа» он считает «традиционалистскую ориентацию на стабильность отношений внутри Системы как высшую ценность... Внутреннее жизненное равновесие для члена такого коллектива достижимо лишь через полную гармонию с Системой, которая, в свою очередь, сохраняет устойчивость лишь благодаря соответствующему' поведению своих членов». По мнению Оболонского, господство в обществе Подобного мировоззрения «отнюдь не гарантирует против мятежей и прочих социальных катаклизмов... Но все такие движения направлялись не против Системы как таковой, а против отдельных лиц и группировок, злоупотреблявших, по мнению массы, своим привилегированным в ней положением и тем самым угрожавшим ее стабильности. Не случайно народные восстания в традиционных обществах, как правило, проходили под флагом идеи „доброго царя", и когда оседала пыль восстания, основные бастионы Системы оказывались не только неповрежденными, но порой и еще более прочными»48.
Тезис о «системной лояльности» участников массовых волнений можно распространить на многие «плебейские» беспорядки новейшего времени. Стихийные лидеры беспорядков 1950—1960-х гг. обычно не покушались на устои коммунистической Системы. Их действия были направлены либо против «плохих чиновников» на местах, либо — «плохого Хрущева» на самом верху. Даже в Но
47 См.: Pro et contra. 2001. № 6.
48 Оболонский А. В. Драма российской политической истории: система против личности. М., 1994. С. 11. Слово «Система» используется А. В. Оболонским не в политическом, а в более широком смысле. Он доказывает, что «сама по себе смена политических систем в нашей стране не приводила к принципиальным изменениям Системы в смысле типа социальных отношений между людьми». (Там же). , ,
42
вочеркасске демонстранты, как известно, несли перед собой портрет Ленина, наглядно демонстрируя свою идеологическую лояльность и «верность делу коммунизма».
Все многообразие конфликтных ситуаций, разумеется, не может быть описано ни одной, даже самой подробной классификационной схемой. Тем не менее, очевидно, что любая теория конфликта вынуждена оперировать «чем-то, напоминающим „двухклассовую модель"» (Дарендорф). И прежде чем заниматься конкретным историческим анализом массовых беспорядков, предшествовавших и сопутствовавших им событий, нужно ответить на очевидный вопрос: кого собственно считать «сторонами конфликта» в каждом конкретном случае. На практике этот простой вопрос оказывался далеко не таким простым. Переход напряженности из латентной (скрытой) формы в форму открытого (и острого) противодействия неизбежно приводил к вмешательству государственной власти в любой, даже самый заурядный бытовой конфликт, нарушавший монополию государства на насилие и содержавший в себе угрозу общественному порядку. Индивидуумы и социальные группы постоянно вращались в порочном круге: легальные пути выражения недовольства закрыты, а нелегальные, естественно, преступны. Неудивительны поэтому многочисленные факты перерастания межгрупповых конфликтов в неповиновение местным властям, которым участники столкновения отказывали в праве быть третейским судьей. В этом контексте даже групповая драка, закончившаяся столкновением с милицией или попытками освобождения задержанных хулиганов, может рассматриваться в рамках более общего конфликта «население—власть».
Учитывая, что в советском обществе.большинство социальных групп было «атомизировано» и в результате монополии КПСС на власть не имело легальной возможности для организованного выражения и отстаивания своих особых интересов, мы вынуждены были использовать весьма расплывчатый, но более объемный термин «население» вместо «группа», «класс» и т. п. По тем же причинам для определения другой стороны конфликта мы предпочли понятие «власть» понятию «государство» — строгое использование термина «государство» придало бы многочисленным стихийным волнениям и беспорядкам статус гораздо более осмысленных и целенаправленных действий, чем это было в действительности.
Для советского общества, организованного более примитивно, во всяком случае, иначе чем гражданское общество западного типа, антиномия «население—власть» точнее передает спе
48
пифические черты интересующих нас конфликтных ситуаций, чем принятые в западной социологии противопоставления «группа—общество», «группа—государство» и т.п. Иначе говоря, язык описания конфликтов не должен противоречить историческому и культурному своеобразию того или иного социума, его традициям, языку, на котором сами представители данного социума описывают свои действия и поведение. Наложение на одно общество понятий и категорий, выработанных для описания иного общества, пусть более или менее развитого и сложного (главное — другого!), не только существенно искажает общую картину, но и мешает оценить перспективу развития тех или иных событий.
В сферу нашего анализа попали не только собственно «массовые беспорядки», как определяло их советское уголовное право, но и другие острые и «мягкие» формы конфликтов, независимо от того, по какой статье квалифицировались эти деяния в советском законодательстве. Основными критериями внутренней классификации конфликтных ситуаций, а, следовательно, и выбора объектов исследования были, во-первых, массовость, размах и продолжительность столкновений (от групповых драк, сопровождавшихся кратковременным сопротивлением сотрудникам милиции, до многодневных городских бунтов, в которых участвовали сотни, а то и тысячи человек), во-вторых, уровень насилия и жестокости, проявленных участниками конфликта (погромные действия, массовые избиения, количество пострадавших, смертельные исходы, применение огнестрельного оружия властями или участниками беспорядков), в-третьих, — формы сопротивления власти (нападения на милиционеров, сотрудников КГБ, дружинников (бригадмиль-цев), военных; погромы отделений или постов милиции; уничтожение документов милиции или КГБ; попытки освобождения из-под стражи заключенных; нападения на партийные комитеты и государственные учреждения и причинение им материального ущерба). !
В книге рассматриваются как традиционные для России «бун»-ташные» модели асоциального поведения масс («хулиганские войны» и «оккупации», погромы, стихийные выступления про-тив местных властей, этнические беспорядки), так и более ^осмысленные» формы протеста, имевшие относительно внятную политическую направленность, включавшие в себя ростки забастовочного и стачечного движения или использовавшие лозунги борьбы за национальную независимость. Особое внимание уделено парадоксальным формам народной «коммунистической мечты», нередко выступавшей в качестве идеологической оболочки социального конфликта и противостоявшей «реальному социализму» как «украденная правда», моделям массового конфликтного поведения, реконструкции психологических типов участников и лидеров массовых беспорядков, культурных и этических стереотипов, «работавших» «за» и «против» режима в кризисных ситуациях.
Эпоха Хрущева и Брежнева, которую автор обозначил условным термином «либеральный коммунизм», принципиально отличалась как от репрессивной диктатуры 1930 — 1940-х гг., так и от попыток Горбачева реформировать «советский социализм», завершившийся крахом всей системы. Главным аргументом при определении хронологических рамок работы была оценка всей эпохи «либерального коммунизма» как пространства борьбы между потребностями модернизации и укорененными в институтах власти и управления, идеологии и массовой психологии традициями «патриархального патернализма» и бюрократического произвола. Вместо современной модели демократического взаимодействия между обществом и государством доминировала традиционная дихотомия «народ—власть». Поиск оптимального или, по крайней мере, адекватного новой постиндустриальной эпохе социально-политического механизма и при Хрущеве, и при Брежневе шел спонтанно, осмысливаясь во враждебных новой реальности идеологических формах. О самом наличии социальных и этнических конфликтов, реакции народа на свои решения правящая верхушка узнавала в неизбежно извращенной форме бунтов и массовых беспорядков либо нелегальных «антисоветских проявлений». Попытки Горбачева перестроить эту патриархальную «механику» привели к краху всей советской системы, деградации (но не исчезновению!) патерналистской традиции, появлению институтов «гражданского общества», слабость которых чревата постоянными кризисами легитимности нового строя, угрозой возвращения к патерналистским формам управления страной, а значит, и бунтов, «бессмысленных и беспощадных», как крайнего средства «информирования* властей о невыносимости бытия.
Работа над этой книгой была долгой. Ее появление на свет было бы невозможно без поддержки фонда Харри Фрэнка Гугенхайма (США, Нью-Йорк), который в 1997 г. одобрил проект «Городские беспорядки в Советской России, 1960—1963». Первоначально книга вышла в свет на русском языке в новосибирском издательстве «Сибирский хронограф» (1999 г.). 'В 2002 г. ее сокращенный английский вариант в переводе и под редакцией Элейн МакКларнанд МакКиннон был опубликован издатель
145

стврм «М. Е. Sharp 1пс.»49. В новое издание книги, переработанное и дополненное, включена глава «Ящик Пандоры: конфликтный опыт ГУЛАГа», основанная на последних исследованиях автора. Появление главы о конфликтном социуме ГУЛАГа потребовало не просто изменений в структуре книги (новая последовательность глав), но и концептуальной перестройки текста, анализа таких факторов и обстоятельств массовых волнений эпохи «либерального коммунизма», которые остались вне поля зрения автора в изданиях 1999 и 2002 гг. Кроме того, при подготовке второго издания были использованы недавние исследования автора по проблемам советского «крамольного» сознания и простонародной оппозиционности50. По сравнению с русским вариантом 1999 г. были кардинально переработаны введение и, особенно, заключение книги.
Первым читателем книги был мой добрый друг и старый знакомый профессор социологии Калифорнийского университета (Сан Диего) Тимоти МакДэниел. Он же стал ее первым критиком — доброжелательным, умным и справедливым. Этому замечательному человеку автор вообще многим обязан в жизни. На разных этапах работы моральную и профессиональную помощь и поддержку оказывали автору Ольга Эдельман, профессора Шейла Фитцпатрик, Арч Гетти, Джеффри Бурде, Дэвид Пайк, Дон Рейли (США), Франческо Бенвенути (Италия), доктора исторических наук С. В. Мироненко и О. В. Хлевнюк, историк, член общества «Мемориал» Н. Петров. Неоценимой была помощь Д. Н. Нохотович в поиске и подборе материалов в фондах Государственного архива Российской Федерации.
Книга посвящена Марине Козловой, которая не только вдохновляла автора, это была как раз самая легкая часть ее обязанностей, но и терпела капризы, ругала, когда ленился, а главное — помогала жить простым фактом своего существования на земле.
В. Козлов,
49 Kozlov Vladimir A. Mass Uprisings in the USSR: Protest and Rebellion in the Post-Stalin Years / Translated and edited by Elaine McClarnand McKinnon. Armonk (N. Y); London: M.E.Sharp, 2002.
- 50 См.: Козлов В. А. Крамола: инакомыслие в СССР во времена Н. Хрущева и Л.Брежнева (По «материалам Верховного суда и Прокуратуры СССР) //Общественные науки и современность. 2002. № 3 и 4; Козлов В. А. Введение^ — В. кн.: Крамола: инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР / Под ред. В. А. Козлова и С. В. Мироненко; Отв. сост. О. В. Эдельман при участии Э. Ю. Завадской. М.: Материк, 2005.
Часть I
КОНФЛИКТНАЯ «ОТТЕПЕЛЬ» (1953-1960 гг.)
Глава 1
ЯЩИК ПАНДОРЫ: КОНФЛИКТНЫЙ ОПЫТ ГУЛАГа
ГЕН «АНТИГОСУДАРСТВЕННОСТИ»
Волна массовых волнений, накрывшая ГУЛАГ на рубеже 1940—1950-х гг. и достигшая апогея после смерти Сталина, не только нанесла удар по «рабскому укладу» советской экономики, поставив под угрозу строительство и эксплуатацию важнейших народно-хозяйственных объектов (железные и шоссейные дороги, каналы и шлюзы, гидроэнергетика, освоение месторождений, добыча и первичная переработка полезных ископаемых, лесозаготовки, строительство военных объектов в климатически неблагоприятных зонах и т.д.), но и пошатнула социальную стабильность и политическую устойчивость режима. Система, предназначенная для борьбы с социальными болезнями и защиты общества, в конечном счете, превратилась в угрозу существованию общества. С конца 1940-х гг. ГУЛАГ как важная часть государственной машины начал в катастрофических размерах воспроизводить то, что можно назвать геном «антигосударственности».
Восстания, неповиновения и бунты наглядно показали руководству страны, что ГУЛАГ как пережиток советской мобилизационной экономики эпохи форсированной индустриализации «выпал из времени», превратился в «заповедник сталинизма» и профессиональной преступности. Учитывая быструю «ротацию» заключенных в лагерях и колониях (600—700 тысяч человек в год), и систематический «обмен» населением между ГУЛАГом и «большим социумом», можно предположить существование прямой связи между выступлениями в лагерях и «хулиганской войной» против власти, вспышкой массовых беспорядков и городских бунтов в СССР во второй половине 1950 — начале 1960-х гг. Среди активных участников этих событий можно было встретить немало людей с лагерным прошлым. Зачинщики городских волнений воспроизводили как типичные схемы заурядных лагерных волынок, так и сложные модели полити-
47
ческих протестных выступлений заключенных особых лагерей. Сравнительный анализ способов действия организаторов массовых беспорядков на воле и за колючей проволокой, а также сопоставление их социального «профиля» и modus operandi свидетельствуют об определенной взаимосвязи и даже типологической близости этих явлений.,
Все. массовые выступления и протесты заключенных, взятые в контексте сталинской модели социализма, были, в конечном счете, ударом по порядку управления и подрывали устои всей Системы в целом. Неважно, в данном случае, насколько сознательно формулировали эту цель участники выступлений, если формулировали вообще. Неважно даже, насколько объективная направленность выступления отвечала субъективным представлениям и стремлениям участников волнений, в какой мере совпадали, если совпадали, личные планы зачинщиков и организаторов беспорядков и тех, кто был лишь пассивным участником событий, бунтовщиком.поневоле. Главное, что по меркам советского уголовного кодекса и в соответствии со сталинской уголовной практикой подобные действия, в конечном счете, оценивались как опасные государственные преступления, с одной стороны, и затрудняли выполнение ГУЛАГом его важнейшей — производственной — функции, с другой. (Не удивительно, что в отчетных материалах ГУЛАГа и МВД СССР статистические сведения о лагерном бандитизме и «повстанческих проявлениях» часто объединялись в общей рубрике51). >
Организация забастовки или восстания в особом режимном лагере предполагала уникальное сочетание причин и предпосылок — политических (благоприятная внешняя ситуация — война, смена правителя или режима), организационных (наличие сплоченных неформальных групп, авторитетных руководителей и/или организованного подполья), идеологических (осмысленные и достижимые, хотя бы гипотетически, цели и мотивы массовых действий), социально-психологических (запечатленные в групповом сознании опыт успешных протестных действий и/или действие будоражащих факторов — несправедливая смерть товарища по несчастью, превышающее лагерный «обычай» насилие в отношении узников и т. п.), наконец, физиологических — голод, истощение, болезни отбирали все силы заключенных и практически полностью исключали возможность коллективного организованного длительного и целеустремленного протеста.
51 ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 199. Л. 393.
48

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.